megumi_ikeda (megumi_ikeda) wrote,
megumi_ikeda
megumi_ikeda

Category:

Любовь и котики

В кошачьем раю, где, гуляя по вечерам, то и дело раскланиваешься с вышедшими на ночную охоту соседями, а решив присесть на шезлонг у линии прилива, предварительно убеждаешься, не занят ли он одним из племени Бастет, так вот, в этом местечке, где истинные хозяева ходят на четырех лапах и используют для баланса хвост, особенно хорошо читается про любовь и котиков. Ну т.е., конечно, там не только про любовь и не только про котиков. Там прежде всего про одного угрюмого и до тошноты педантичного мужчину, который мне категорически не близок по своему характеру, но которому я все-таки невольно сочувствую, когда он впервые сталкивается со своей новой соседкой - вот прям от всей души сочувствую, как интроверт интроверту, собрату в безнадежной борьбе за свои границы со всеми этими говорливыми и коммуникабельными пассивными агрессорами. Впрочем, соседка на самом деле окажется вовсе не так уж плоха и даже хороша, но мне все равно прям против шерсти каждый раз, когда она в очередной раз впирается в дом к этому бедолаге Уве. Еще я ему сочувствую потому, что он хоть и отвратительно педантичен и невообразимо скучен, но он действительно любит свою жену. Писатели, понимаете ли, горазды называть любовью что попало, а если они при этом хорошо умеют подгонять слова друг к другу, то мы, бедные падкие на сладкозвучную речь читатели, готовы поверить, что "и за борт ее бросает в набежавшую волну" - это тоже про любовь. Но здесь не так. Судите сами:
"Уве не питал какой-то особой неприязни к этому коту. Отнюдь. Просто не любил их брата в принципе. Никогда не знаешь, какой фортель кошки выкинут в следующий момент, а потому он никогда не доверял им. Особенно таким мордоворотам, как Эрнест, – величиной с мопед. С первого взгляда мудрено даже понять, что за зверь перед вами: то ли кот-переросток, то ли лев-недомерок. И не знаешь наперед: проснешься ли наутро или эта тварь сожрет тебя (а она может, если захочет). Какая уж тут может быть дружба? – такова была жизненная позиция Уве.
Соня же любила Эрнеста безоговорочно, так что Уве научился держать свои резоны при себе. В разговорах он никогда не задевал тех, кого она любила, – уж кому-кому, а ему было прекрасно известно, каково это – полюбиться ей, когда все вокруг только разводят руками в недоумении. А потому они с Эрнестом кое-как притерпелись друг к другу, приноровились ладить между собой (не считая того случая, когда Эрнест цапнул Уве, севшего ему на хвост, мирно покоившийся на табуретке) в те дни, когда Уве бывал в лесной избушке. Ну, или, по крайней мере, старались не мозолить друг другу глаза. Так же общался Уве и с отцом Сони.
И даже если Уве считал, что негоже кошаку, будь он неладен, сидеть на одной табуретке, а хвост положить на другую, с безобразием этим приходилось мириться. Ради Сони.
Рыбачить Уве так и не научился. Зато за две осени, минувшие с той поры, как Соня привела его в лесную избушку, крыша не протекла ни разу – впервые за время существования дома. И грузовик заводился, стоило только повернуть ключ. Сонин отец, понятно, не расточал ему за это благодарностей. Однако ни разу не обозвал Уве «городским». Что в данном случае служило знаком чуть ли не наивысшего расположения.
Так минули две весны. И два лета. А на третье, холодной июньской ночью, старик скончался. Никогда еще Уве не видел, чтобы кто-то рыдал так безутешно, как рыдала Соня. Первые дни почти не вставала с постели. Уве, даром что столько смертей повидал на своем веку, и тот не знал, как быть со столь неутешным горем, а потому просто неприкаянно бродил по кухне, пристроенной к лесной избушке. Зашел пастор из деревенской церкви, поговорили насчет похорон.
– Справный был мужик, – коротко сказал священник и показал на висящую на стене фотографию, на которой старик сидел с Соней.
Уве кивнул. Да и что бы он мог прибавить? А потому вышел во двор – посмотреть, не надо ли чего в грузовике подкрутить.
На четвертый день Соня встала с постели и принялась мести избу – да с таким остервенением, что Уве старался не попадаться ей на глаза – так всякий благоразумный человек прячется от надвигающегося смерча. Он целыми днями пропадал во дворе, выискивая себе занятия. Поправил дровяной сарай, завалившийся от весенних бурь. Потом несколько дней колол дрова, пока не набил сарай под самую крышу. Косил траву. Обкорнал ветки, залезшие из лесу на участок. Вечером шестого дня позвонили из бакалейной лавки.
Вслух все, конечно, сказали, мол, несчастный случай. Однако никто из знавших Эрнеста в жизни не поверил бы, что этот кот мог угодить под колеса случайно. На то оно и живое существо: каких только глупостей не наделает с горя.
Ночными проселками Уве мчал так, как ни до, ни после того. Всю дорогу Соня держала здоровенную башку Эрнеста в своих ладошках. Когда добрались до ветеринара, кот еще дышал, но раны были слишком велики, и слишком много крови он потерял.
Два часа она сидела подле него на коленях в операционной, а тогда поцеловала в мощный лоб, шепнув: «Прощай, котик, любимый мой Эрнестик!» И добавила – слова эти выплыли из ее уст, словно укутанные облачком: «И ты, папочка, любимый мой, прощай!»
И тут кот закрыл глаза и умер.
А Соня, выйдя из лечебницы, уткнулась лбом в широкую грудь Уве.
– Я так тоскую, милый! Словно у меня сердце вынули из груди.
Долгонько стояли они так, держа друг дружку за руки. Наконец она подняла на него глаза, сказала очень серьезно:
– Обещай теперь любить меня вдвое сильнее прежнего.
И Уве пообещал. Хотя прекрасно знал, что любить сильнее, чем любит сейчас, просто невозможно.
Они похоронили Эрнеста на берегу ручья – там, где кот рыбачил вместе со стариком. Пришел пастор, сказал прощальное слово. А затем Уве, покидав пожитки в «сааб», повез Соню неезжеными тропами – она сидела, склонив головку к его плечу. Они возвращались в город, по пути Уве остановился в ближайшем торговом центре. У Сони была назначена встреча. С кем – Уве не знал. И это была та черта, которую Соня ценила в нем превыше прочих (как признавалась сама Соня много лет спустя). Кто еще согласился бы прождать ее в машине битый час, не спрашивая ни о чем и не проявляя никаких признаков нетерпения? Не то чтобы Уве никогда не роптал – роптал так, аж небесам было тошно. Особенно если приходилось раскошеливаться за парковку. Но ни разу не спросил, где она была. И всегда ждал".


Судите сами, повторюсь я, а как по-моему, один из вернейших признаков любви - это когда принимают даже то, что не понимают. Даже то, что кажется глупостью, нерациональной причудой, придурью. Принимают и ценят просто потому, что это - что бы оно ни было - дорого тому, кто дорог. По способности принять и узнаете их.
А книга, кстати, очень милая. "Вторая жизнь Уве" Бакмана. Рекомендую.
Фото котиков местного разлива прилагается.

Tags: книгофил, хорошие книги, человековедение
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments