megumi_ikeda (megumi_ikeda) wrote,
megumi_ikeda
megumi_ikeda

Categories:

Художник и город

Стамбул - один из тех городов, что произвели на меня неизгладимое впечатление. Даже и сейчас, закрыв глаза, я могу вспомнить Галатский мост, бурлящую улицу Истикляль и расписные своды Голубой мечети так, как если бы они были запечатлены на фотографии. Немудрено, что я и сейчас с удовольствием читаю об этом городе, если что-то попадется под руку. Приторно-слащавого Сафарли я вообще открывала только потому, что за его самовлюбленными и предельно наивными рассуждениями о жизни и любви нет-нет да мелькал образ великого города со сложным характером и запутанной историей...
Ради Стамбула взялась читать и Орхана Памука - и поначалу разочаровалась. Не совпадал Стамбул, описанный турецким писателем, с тем образом, что впечатался в мою память. Еще бы - Памук описывает город как его житель, разделивший с ним все взлеты и падения, а не как очарованная туристка, захваченная экзотикой. Я это понимаю, и все же мне очень странно было читать про присущую Стамбулу меланхолию и тоску по давно ушедшим временам, про очарование упадка и распада... Мне-то город предстал бурлящим, освещенным огнями, фонтанирующим энергией - и при этом очень древним, хранящим память о прошеших тысячелетиях, органично вплетающим былое в канву настоящего. Поэтому поначалу я читала "Стамбул - город воспоминаний" с ощущением подсунутой подделки. А потом - втянулась. Замечательно Памук пишет о художниках и писателях, так или иначе связавших свою жизнь со Стамбулом. Особенно мне запомнилась глава "Меллинг рисует Стамбул".

Вот как пишет Орхан Памук об этом художнике(далее все, что курсивом - цитаты писателя из книги "Стамбул - город воспоминаний"):
Эти рисунки я могу рассматривать часами. Глядя на них, я верю, что именно так безупречно и выглядел Стамбул османских времен. Эту милую моему сердцу иллюзию рождают не столько нарисованные акварелью и гуашью картины, изобилующие мельчайшими подробностями, которые Меллинг вырисовывал с дотошностью архитектора или математика, сколько сделанные с этих картин под руководством самого художника черно-белые гравюры. По крайней мере, в те моменты, когда мне хочется убедить себя в том, что наше прошлое было величественным и великолепным (у человека, слишком открытого влиянию западной литературы и западного искусства, могут порой случаться такие приступы стамбульского патриотизма), мое утешение — гравюры Меллинга.

Антуан-Игнас Меллинг родился в 1763 г. и был европейцем смешанного происхождения, немцем с итальянскими и французскими корнями. Отец его был скульптор при дворе курфюрста Карла-Фридриха в Карлсруэ. Меллинг учился ваянию в Карлсруэ, затем изучал живопись и зодчество в Страсбурге. В 19 лет он, следуя романтической моде тех времен, отправился в путешествие по Востоку и, конечно же, не миновал и Стамбул. Сначала он жил в быстро растущей колонии иностранцев, располагавшейся вокруг европейских посольств, в местности, которая впоследствии стала городским районом Бейоглу. Там он, вероятно, жил за счет уроков.
Впоследствии ему повезло попасть на службу к сестре султана Селима III Хатидже-султан. Дама эта была весьма расположена к западной культуре и, в частности, пожелала иметь сад на европейский манер, для чего ей и порекомендовали Меллинга. Сначала он сделал для Хатидже-султан прекрасный парк с лабиринтом из розовых кустов, акаций и сирени, потом построил маленький павильон с колоннами рядом с ее дворцом, потом проектировал интерьеры летнего дворца султана... Словом, стал личным садовником, архитектором или, как ныне сказали бы, дизайнером Хатидже-султан. Ему приходилось, в том числе, и покупать цветочные горшки, и присматривать за тем, как расшивают жемчугом салфетки, и показывать по воскресеньям ялы женам послов, и устанавливать противомоскитные сетки. По этому поводу он вел обширную переписку со своей госпожой за сто тридцать лет до проведенной Ататюрком в 1928 году реформы алфавита эти двое стали писать друг другу по-турецки латинскими буквами).
Увы, благосклонность сильных мира сего - чертовски ненадежная штука. После женитьбы Меллинг впал в немилость у своей госпожи по непонятной причине (тут можно дать волю воображению). Лишившись дохода, художник был вынужден собираться в обратный путь в Европу, а до того взялся, для поправления финансового положения, за изготовление книги гравюр, сделанных с его картин с видами Стамбула. Подготовка книги к изданию началась в 1802 году, по приезде Меллинга в Париж, а вышла она только спустя семнадцать лет, когда ему было уже пятьдесят шесть. Это было замечательное издание, над которым работали многие превосходные граверы своего времени.

Вот некоторые из них:


Босфорские пейзажи Меллинга не только дают мне волшебную возможность увидеть берега Босфора такими, какими я видел их в детстве, увидеть их лощины, склоны и холмы, которые в мои детские годы были голыми, а за прошедшие с тех пор сорок лет покрылись уродливыми многоэтажками (а я и забыл уже, что когда-то видел эти холмы незастроенными); углубляясь в прошлое, страница за страницей разглядывая красоты Босфора, я переживаю горькое, но радостное чувство — на этих прекрасных берегах творилась величественная история, и основание моей жизни покоится на памяти о том былом величии, на оставшихся от него пейзажах и исторических местах. С тем же горько-радостным чувством я подмечаю на этих рисунках некоторые детали, сохранившиеся до наших дней — сделать это может только человек, очень хорошо знающий Босфор; и от этого у меня возникает впечатление, что образы эти, вынырнувшие из вневременного райского великолепия, становятся частью моей сегодняшней жизни. Да, говорю я сам себе, при выходе из бухты Тарабья спокойные воды вдруг возмущает дующий с Черного моря северо-восточный ветер, и торопливые, беспокойные волны, точь-в-точь как у Меллинга, покрываются сердитыми и нетерпеливыми барашками пены.




У видов Стамбула работы Меллинга центра композиции как будто вовсе нет. И, наверное, это вторая (после серьезного отношения к деталям) причина, по которой его Стамбул так мне близок. На карте, помещенной в конце книги, Меллинг с точностью топографа указал, вид на какой именнo участок города и с какой именно точки изображен на каждой из сорока восьми больших гравюр, но у меня при взгляде на них возникает ощущение, будто у этих видов нет ни центра, как у китайских свитков, ни конца, как у некоторых закольцованных синемаскопических фильмов. Ни на одной из гравюр в центре нет фигур людей в драматических лозах, и поэтому, когда я переворачиваю страницы книги и вглядываюсь в черно-белые пейзажи, я словно возвращаюсь в детство: мне снова кажется, что у Стамбула нет центра, что он бесконечен, как казалось когда-то в детские годы во время прогулок по Босфору, когда я наблюдал, как за одной бухточкой появляется другая, а с каждым поворотом дороги, идущей вдоль берега, вид удивительным образом преображается.



Следуя примеру Маргерит Юрсенар, с помощью увеличительного стекла изучавшей гравюры Пиранези, за тридцать лет до Меллинга начавшего рисовать Рим и Венецию, я, вооружившись тем же инструментом, рассматриваю нарисованные Меллингом виды Стамбула. Мне очень нравится наблюдать за живущими на этих гравюрах горожанами. Например, за продавцом арбузов, который примостился в левом углу картины, изображающей Топханейский источник (Меллинг очень долго работал над тем, чтобы изобразить этот источник во всех мельчайших подробностях) и площадь вокруг него; за двести лет арбузные развалы и поведение продавцов, зазывающих покупателей, ничуть не изменились. А вот еще один продавец арбузов – внизу, посередине. Посмотрите, как он сидит на стуле. Топханейский источник, выделявшийся среди других стамбульских построек особенным изяществом (поэтому Меллинг и уделил ему столько внимания), в то время, как видим, стоял на возвышении; сегодня же он, в результате того, что площадь вокруг него сначала замостили брусчаткой, а потом покрыли несколькими слоями асфальта, находится в углублении. Наш художник любил в каждом уголке города, в каждом его саду подмечать детей, держащих за руку своих мам (как засвидетельствовал пятьдесят лет спустя Теофиль Готье, женщины часто брали с собой своих детей, потому что женщины с детьми вызывали больше уважения, чем женщины, разгуливающие в одиночку, и им меньше докучали). В каждом уголке города, точь-в-точь как сегодня, можно заметить уныло выглядящих уличных торговцев, продающих самые различные товары, одежду и еду. А вот юноша, стоящий на пристани рядом с ялы в Бешикташе, закинул удочку в безмятежное море (я так люблю Меллинга, что у меня язык не поворачивается сказать, что в Бешикташе у берега никогда не может быть такой спокойной воды). В нескольких шагах от юноши два загадочных человека склонились друг к другу (я поместил их на обложку одного из турецких изданий «Белой крепости»). Вот на холме Кандилли владелец дрессированного медведя заставляет своего питомца плясать, рядом стучит в бубен его помощник; по площади Султан-Ахмет (для Меллинга это Ипподром), в стороне от толпы, занимающей ее центр, медленно, с типично стамбульским безучастным видом бредет человек, ведущий навьюченную лошадь; в другом углу той же картины повернулся к толпе спиной продавец бубликов, а бублики его лежат на точно таком же треножнике, какими продавцы бубликов пользовались в годы моего детства… Мне очень нравится спустя какое-то время снова рассматривать всех этих людей и снова подмечать забытые маленькие подробности.


Меллинг был одним из немногих европейцев, имевших возможность увидеть султанский гарем. И нарисовать его.



Меллинг так точно передает архитектурные пропорции, так искусно пользуется «готической» перспективой, а изображенные им степенные и изящные женщины так далеки от западных представлений о гаремной жизни и о том, как выглядят обитательницы гарема, что даже стамбулец, смотрящий на это изображение, не может избавиться от ощущения подлинности и истинности увиденного. Академичность и серьезность своих картин Меллинг уравновешивает изображением таящихся в их углах деталей обычной человеческой жизни. Например, на первом этаже гарема сбоку мы видим двух нежно обнявшихся и целующихся женщин, однако Меллинг не привлекает специально к ним наше внимание, как это сделал бы любой другой западный художник, жадный до такого рода подробностей, и не драматизирует их отношения, не помещает пару в центр композиции.



Сила Меллинга — в том, как искусно он сочетает в своих картинах это простодушие, словно позаимствованное у лучших исламских миниатюристов или пришедшее из самых первых лет золотого века Стамбула, и такую точность архитектурных и топографических деталей, такую достоверность изображения повседневной жизни, каких не смог достичь ни один художник Востока. Если вы посмотрите на Девичью башню или на Ускюдар с тех точек, которые указал в своей карте Меллинг, вашим глазам откроется та же панорама, которую вы видите на его картинах; если пройти сорок шагов от здания в Джихангире, в котором находится мой кабинет, где сейчас я пишу эти строки, с холма Топхане можно увидеть точно такой же вид на дворец Топкапы, что проглядывает в окнах нарисованной Меллингом кофейни.



Меллинг, как и Пиранези, любит перспективу, но в его картинах нет драматизма (даже в той, что изображает дерущихся на берегу в Топхане лодочников). На людей Пиранези давит всесильная вертикальная архитектура, низводя их до степени уродливых нищих и калек, одетых в гротескные одежды. В картинах же Меллинга ничто не приковывает к себе взгляда; куда бы ни смотрел зритель, всюду перед ним в горизонтальной плоскости разворачивается жизнь удивительного и счастливого мира.




Каждый раз, когда я смотрю на эти гравюры, сознание того, что мир этот навсегда потерян, наполняет мою душу привычной грустью. Но, как показывает едва ли не единственное достоверное свидетельство об этом оставшемся в прошлом мире, мой Стамбул не был экзотическим, «колдовским» или причудливым городом, разве что удивительным и чудесным, а Босфор тех лет во многом походил на Босфор моего детства. Мысль об этом утешает меня всякий раз, когда я открываю Меллинга.
Tags: изо, интересные судьбы, окололитературное, хорошие книги
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • (no subject)

    После работы все-таки доехала до Гостиного на нон-фикшн, повезло опередить основной поток книгоманов, покидающих офисы, и походить между стендов…

  • (no subject)

    Вот не так уж часто на самом деле от печатного текста приходишь в состояние прямиком по популярному мему "бежит орет". Но у меня сейчас именно тот…

  • "Киборг и его лесник" Ольги Громыко...

    ...оказался очень милой историей с оттенком производственного, как ни странно, романа. Именно юмора в этой книге не так уж много, но мне нынче…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments

Recent Posts from This Journal

  • (no subject)

    После работы все-таки доехала до Гостиного на нон-фикшн, повезло опередить основной поток книгоманов, покидающих офисы, и походить между стендов…

  • (no subject)

    Вот не так уж часто на самом деле от печатного текста приходишь в состояние прямиком по популярному мему "бежит орет". Но у меня сейчас именно тот…

  • "Киборг и его лесник" Ольги Громыко...

    ...оказался очень милой историей с оттенком производственного, как ни странно, романа. Именно юмора в этой книге не так уж много, но мне нынче…